Про фальклерность в христианской вере / On the folkloric nature of the Christian faith

Про фальклерность в христианской вере

Давай попробуем объяснить христианскую веру и увидеть от чего у меня за спиной не женщина а просто образ веры.

В истории Иисуса складность начинает дрожать, когда мы видим смерть от государство того времени раввина от Римской империи.

В принципе мужское мышление не должно вести к ранней смерти, если его мышление не находится в абсолюте т.е ведет к противостоянию с властью государства в этом случае а так смерть можно принять и от природы бытия потому что абсолют это неизбежность которой традиция не подрузомевает.

Обычно так придать чтоб единственным выходом было вознесение это предательство родственника, а при рассмотрение Христоса то мы знаем что был Иуда который предал но он не был его отцом или братом, да и это больше про предательство женское т.е матери или сестры что как из старого завета Адам и Ева тянулась к яблоку, а это к запрещенному то есть к власти над природой что традиция не подрузомевает так как продолжение рода становиться под угрозой.

Реалистичность во времени отпадает когда Христос был столь слаб допустив что человек не из его семьи мог обратить его мышление в абсолют или государство Рим тогда проводило геноцид.

On the folkloric nature of the Christian faith

Let’s try to explain the Christian faith and understand why behind me there is not a woman, but rather an image of faith itself.

In the story of Jesus, coherence begins to tremble when we see the death of a rabbi at the hands of the state of that time — the Roman Empire.

In principle, a masculine mode of thinking should not lead to an early death, unless it moves into the absolute — that is, into direct confrontation with state power. Otherwise, death can be accepted as part of the nature of being, because the absolute is an inevitability that tradition does not fully account for.

Usually, for ascension to become the only possible outcome, there must be a betrayal by a close relative. In the case of Christ, we know there was Judas, but he was neither his father nor his brother. This points more toward a different kind of betrayal — one symbolically associated with the feminine, such as that of a mother or sister. This echoes the Old Testament story of Adam and Eve reaching for the apple — reaching toward the forbidden, toward power over nature — something tradition does not permit, as it puts the continuation of lineage at risk.

The sense of realism in time begins to fall away when Christ appears so vulnerable that someone outside his family could push his thinking into the absolute — unless, of course, the Roman state itself was carrying out something akin to genocide.