Diversity Without Race: What DEI Gets Wrong About Human Difference / Разнообразие без расы: что DEI неправильно понимает в человеческих различиях
Written 27.08.2026
POST-IMPERIALTRADITIONHISTORYPOLITICS
Stefan-Niko Tanskalainen
8/27/20267 min read
Diversity Without Race: What DEI Gets Wrong About Human Difference
The contemporary debate around DEI has become strangely confused.
Its defenders often treat criticism of Diversity, Equity and Inclusion as criticism of diversity itself. Its opponents, meanwhile, frequently respond by rejecting the entire vocabulary of inclusion and human difference. Both sides therefore miss an important distinction.
Diversity is not the problem.
The problem is the particular kind of diversity that modern institutions have increasingly chosen to measure, administrate and celebrate.
A society in which people from historically hostile nations can live next to one another without destroying each other is genuinely diverse. A workplace in which people shaped by different political traditions, languages, national histories and cultural assumptions can cooperate is genuinely diverse. A city where the descendants of former enemies can become neighbours, colleagues and even family members represents something historically remarkable.
This kind of diversity has substance.
But the mere fact that a room contains people with different skin colours does not, by itself, tell us anything meaningful about the intellectual or social diversity of that room.
That distinction lies at the centre of the problem with DEI as it is commonly understood today.
The Strange Elevation of Race
Race has become one of the principal categories through which many institutions attempt to measure diversity.
A university may examine the racial composition of its students. A corporation may examine the racial composition of its employees. Governments, political parties and cultural institutions increasingly speak about representation in terms of demographic categories.
The underlying assumption is that a more racially diverse institution is necessarily a more diverse institution.
But why?
What exactly is supposed to be valuable about racial difference itself?
A person's race does not tell us which historical experiences shaped them. It does not tell us which country they come from, which political traditions they inherited, what language they speak, what religion they practise, what social class they belong to or what ideas they hold.
Two people assigned to the same racial category may come from radically different worlds. A wealthy American executive, a Nigerian farmer, a French intellectual and a Brazilian factory worker can all be placed within broad racial categories while sharing almost nothing in terms of history, culture or political experience.
Conversely, people who look physically different may share the same city, language, political traditions and social institutions.
Race is therefore an extraordinarily crude instrument for describing human difference.
Yet DEI increasingly treats it as one of the most politically meaningful differences between human beings.
This creates a paradox.
A philosophy that presents itself as anti-racist begins by making race institutionally important.
When Anti-Racism Begins to Recreate Race
There is an obvious contradiction in attempting to create a society in which race matters less by constantly asking what race everyone is.
The more institutions classify individuals according to race, measure racial outcomes and construct representation around racial categories, the more race becomes embedded in institutional consciousness.
The categories may be used with benevolent intentions. The people operating the system may sincerely oppose racism. But good intentions do not eliminate the conceptual problem.
If racial identity becomes a permanent political category, then society is continuously encouraged to look at individuals through racial lenses.
Who is represented?
Which race is missing?
Which race has too many people?
Which race is overrepresented?
Which race is underrepresented?
At that point, race has ceased to be an irrelevant physical characteristic. It has become a political resource.
And once political institutions begin distributing attention, prestige and legitimacy according to racial categories, they inevitably encourage people to become conscious of those categories.
This does not abolish racial thinking.
It bureaucratises it.
The irony is that classical anti-racism was based on a much simpler and more radical principle: race should not determine the political or moral value of the individual.
The modern DEI framework often risks replacing that principle with another one: race should not determine a person's value negatively, but it should remain relevant to how institutions understand and organise society.
These are not the same philosophy.
Diversity With Historical Content
Human beings do not exist primarily as abstract representatives of racial categories.
They are born into histories.
They inherit languages, myths, memories, political conflicts, religious traditions and national narratives. They are shaped by cities and regions. Their families may remember wars, revolutions, migrations, occupations, collapses and exiles.
These differences have political and social substance.
A Finn and a Russian living next to one another may carry historical memories shaped by a long and difficult relationship between two states. A Pole and a German may inherit memories of wars, partitions and occupation. A Greek and a Turk may encounter historical narratives that were once directly opposed to one another.
When such people coexist peacefully, cooperate politically and develop relationships across inherited historical boundaries, something genuinely important has happened.
That is diversity.
Not because their DNA is different.
Not because they belong to different racial boxes.
But because distinct historical worlds have learned to coexist.
A society capable of absorbing old enemies without requiring them to become identical is demonstrating something much more valuable than demographic variety.
It is demonstrating civilisation.
The Difference Between Neighbours and Categories
The most successful diverse societies do not necessarily eliminate difference.
They make difference politically survivable.
A neighbour does not need to become culturally identical to another neighbour in order to coexist with them. Former enemies do not need to agree about history in order to trade, work and live together. Different communities do not need to erase their traditions in order to participate in a common political order.
This is a far more demanding achievement than simply assembling a demographically varied population.
The difficult question is not whether different kinds of people can occupy the same building.
The difficult question is whether they can share institutions.
Can they obey the same laws?
Can they accept electoral defeat?
Can they disagree without considering disagreement an existential threat?
Can they preserve parts of their own historical identity while recognising the legitimacy of others?
Can former enemies become fellow citizens without pretending that history never happened?
These are the real questions of diversity.
DEI frequently substitutes them with something easier to measure.
Headcounts.
Percentages.
Categories.
Representation charts.
But administrative measurement is not the same thing as social integration.
A perfectly balanced demographic spreadsheet can describe a deeply fragmented society.
The Value of Difference Is Not Biological
There is also a deeper philosophical problem with celebrating racial diversity as an independent value.
Why should racial difference itself be considered valuable?
The obvious answer cannot be that one race possesses something another lacks. That would simply return to racism.
Nor can the answer be that races are fundamentally different kinds of human beings. That too is the language of racial ideology.
If human equality is taken seriously, then racial difference cannot simultaneously become a source of special moral or intellectual value.
A person of another race is not interesting because of their race.
They are interesting because they are another person.
They may have a different history. A different family. A different language. A different political imagination. A different relationship with the past.
Or they may have nothing particularly different from us at all.
Their skin colour does not automatically make them culturally alien. Nor does it automatically give them a unique perspective.
To assume otherwise is itself a form of racial essentialism.
It quietly suggests that physical appearance carries intellectual or cultural meaning.
The better principle is almost the opposite.
Race is not where human difference becomes meaningful. Race is where we should be most careful not to invent meaning.
The Post-Imperial Problem
Modern DEI ideology also reflects a particular historical habit inherited from the imperial world.
Empires classified populations.
They divided people into tribes, races, ethnic categories and administrative groups. They attempted to make complex societies legible through categories that could be counted and governed.
The modern institution has inherited some of this administrative instinct.
Diversity becomes something that must be represented statistically.
Human difference becomes a management problem.
But post-imperial societies require a different approach.
The central question is no longer how an empire can classify its populations.
It is how historically distinct peoples can coexist after the collapse of imperial hierarchies.
This requires political maturity rather than demographic management.
It requires the ability to distinguish between difference and inequality.
People can be different without one being superior to another.
Cultures can be different without requiring separation.
Historical communities can preserve themselves without demanding domination.
Former enemies can coexist without pretending they have always been friends.
This is a genuinely post-imperial understanding of diversity.
It begins not with the question:
How many categories are represented?
But with another:
How much historical difference can a political society contain without turning that difference into hierarchy or conflict?
Inclusion Without Erasure
There is also an important danger on the opposite side.
Rejecting racialised DEI should not mean demanding cultural uniformity.
A society does not become stronger simply by insisting that everyone erase everything particular about themselves.
Assimilation can be necessary in certain political senses. Citizens must share institutions, laws and basic obligations. A state cannot function if every group treats itself as politically sovereign.
But political unity does not require historical or cultural sameness.
In fact, the ability to maintain a common political order despite difference is one of the greatest achievements of civilisation.
The goal should therefore not be a colour-coded society.
Nor should it be a society of perfectly identical citizens.
The goal should be a society in which categories become less important than relationships.
Where the neighbour matters more than the demographic.
Where the citizen matters more than the racial classification.
Where historical differences can survive without becoming permanent political battle lines.
Diversity After DEI
Perhaps the contemporary debate needs to reclaim the word diversity from the ideology that has increasingly monopolised it.
Diversity should mean the coexistence of genuinely different human worlds.
Different national memories.
Different languages.
Different regional cultures.
Different political traditions.
Different experiences of history.
Different ways of interpreting the past.
The value of diversity lies not in the existence of visible differences between bodies.
It lies in the possibility that people who could once only imagine one another as foreigners, enemies or political threats can learn to inhabit the same world.
That is much harder than racial representation.
And much more valuable.
A society is not necessarily diverse because it can display many colours.
It becomes truly diverse when difference no longer automatically produces separation.
When neighbours can remain different without becoming enemies.
When former enemies can become neighbours without forgetting who they once were.
When human beings can inherit different histories and still build a common future.
That is diversity worth defending.
And it is precisely because racial categories tell us so little about the human being that we should be careful about placing them at the centre of our political imagination.
The ultimate achievement of a diverse society is not to become increasingly conscious of race.
It is to make race increasingly irrelevant to how we decide who belongs.
Разнообразие без расы: что DEI неправильно понимает в человеческих различиях
Современная дискуссия вокруг DEI стала удивительно запутанной.
Её сторонники часто воспринимают критику Diversity, Equity and Inclusion как критику самого разнообразия. Их противники, в свою очередь, нередко отвечают отрицанием всей лексики, связанной с инклюзивностью и человеческими различиями. В результате обе стороны упускают важное различие.
Разнообразие — не проблема.
Проблема заключается в конкретном виде разнообразия, который современные институты всё чаще выбирают измерять, администрировать и превозносить.
Общество, в котором люди из исторически враждовавших друг с другом стран могут жить по соседству, не уничтожая друг друга, действительно является разнообразным. Рабочая среда, в которой люди, сформированные разными политическими традициями, языками, национальной историей и культурными представлениями, способны сотрудничать, — действительно разнообразна. Город, где потомки бывших врагов могут стать соседями, коллегами и даже членами одной семьи, представляет собой нечто исторически примечательное.
У такого разнообразия есть содержание.
Но сам по себе факт того, что в комнате находятся люди с разным цветом кожи, ещё ничего не говорит о содержательном интеллектуальном или социальном разнообразии этой комнаты.
Именно это различие лежит в центре проблемы современного понимания DEI.
Странное возвышение расы
Раса стала одной из основных категорий, посредством которых многие институты пытаются измерять разнообразие.
Университет может анализировать расовый состав своих студентов. Корпорация — расовый состав своих сотрудников. Правительства, политические партии и культурные учреждения всё чаще говорят о представительстве через демографические категории.
В основе этого лежит предположение, что более расово разнообразный институт обязательно является и более разнообразным институтом.
Но почему?
Что именно должно быть ценного в самом расовом различии?
Раса человека не говорит нам, какой исторический опыт его сформировал. Она не говорит, из какой страны он происходит, какие политические традиции унаследовал, на каком языке говорит, какую религию исповедует, к какому социальному классу принадлежит или каких взглядов придерживается.
Два человека, отнесённых к одной и той же расовой категории, могут происходить из совершенно разных миров. Богатый американский руководитель, нигерийский фермер, французский интеллектуал и бразильский рабочий могут относиться к широким расовым категориям, практически не имея ничего общего с точки зрения истории, культуры или политического опыта.
И наоборот, люди, физически выглядящие совершенно по-разному, могут жить в одном городе, говорить на одном языке, принадлежать к одним политическим традициям и существовать внутри одних и тех же социальных институтов.
Таким образом, раса является чрезвычайно грубым инструментом для описания человеческих различий.
И всё же современный DEI всё чаще рассматривает её как одно из наиболее политически значимых различий между людьми.
Возникает парадокс.
Философия, представляющая себя как антирасистскую, начинает с того, что делает расу институционально значимой.
Когда антирасизм начинает воспроизводить расу
Существует очевидное противоречие в попытке создать общество, в котором раса имеет меньшее значение, постоянно спрашивая каждого человека о его расовой принадлежности.
Чем больше институты классифицируют людей по расе, измеряют расовые результаты и строят представительство вокруг расовых категорий, тем глубже раса встраивается в институциональное сознание.
Эти категории могут использоваться с благими намерениями. Люди, управляющие этой системой, могут искренне выступать против расизма. Но благие намерения не устраняют концептуальную проблему.
Если расовая идентичность становится постоянной политической категорией, общество постоянно поощряется к тому, чтобы смотреть на людей через расовую призму.
Кто представлен?
Какой расы не хватает?
Какой расы слишком много?
Какая раса представлена чрезмерно?
Какая — недостаточно?
В этот момент раса перестаёт быть несущественной физической характеристикой. Она становится политическим ресурсом.
А когда политические институты начинают распределять внимание, престиж и легитимность в соответствии с расовыми категориями, они неизбежно побуждают людей осознавать эти категории.
Это не устраняет расовое мышление.
Оно превращает его в бюрократическую систему.
Парадокс заключается в том, что классический антирасизм основывался на гораздо более простом и радикальном принципе: раса не должна определять политическую или моральную ценность человека.
Современная система DEI рискует заменить этот принцип другим: раса не должна определять ценность человека в негативном смысле, но при этом она должна оставаться значимой для того, как институты понимают и организуют общество.
Это не одна и та же философия.
Разнообразие с историческим содержанием
Люди существуют не прежде всего как абстрактные представители расовых категорий.
Они рождаются внутри истории.
Они наследуют языки, мифы, память, политические конфликты, религиозные традиции и национальные повествования. Их формируют города и регионы. Их семьи могут помнить войны, революции, миграции, оккупации, распад государств и изгнание.
Эти различия имеют политическое и социальное содержание.
Финн и русский, живущие рядом, могут нести историческую память, сформированную долгими и сложными отношениями между двумя государствами. Поляк и немец могут наследовать память о войнах, разделах и оккупации. Грек и турок могут сталкиваться с историческими нарративами, которые когда-то находились в прямом противостоянии друг другу.
Когда такие люди мирно сосуществуют, политически сотрудничают и строят отношения поверх унаследованных исторических границ, происходит нечто действительно важное.
Это и есть разнообразие.
Не потому, что их ДНК различается.
Не потому, что они принадлежат к разным расовым категориям.
А потому, что различные исторические миры научились сосуществовать.
Общество, способное принимать бывших врагов, не требуя от них стать одинаковыми, демонстрирует нечто гораздо более ценное, чем демографическое разнообразие.
Оно демонстрирует цивилизацию.
Разница между соседями и категориями
Наиболее успешные разнообразные общества не обязательно устраняют различия.
Они делают различия политически совместимыми с мирным сосуществованием.
Соседу не нужно становиться культурно идентичным другому соседу, чтобы жить с ним рядом. Бывшим врагам не нужно соглашаться относительно истории, чтобы торговать, работать и жить вместе. Разным сообществам не нужно стирать свои традиции, чтобы участвовать в общем политическом порядке.
Это гораздо более сложное достижение, чем просто собрать демографически разнообразное население.
Вопрос заключается не в том, могут ли разные люди находиться в одном здании.
Сложный вопрос заключается в том, могут ли они пользоваться общими институтами.
Могут ли они соблюдать одни и те же законы?
Могут ли они принять поражение на выборах?
Могут ли они не соглашаться друг с другом, не воспринимая несогласие как экзистенциальную угрозу?
Могут ли они сохранять части собственной исторической идентичности, признавая при этом легитимность других?
Могут ли бывшие враги стать согражданами, не делая вид, что история никогда не происходила?
Вот настоящие вопросы разнообразия.
DEI часто заменяет их чем-то, что легче измерить.
Подсчётами.
Процентами.
Категориями.
Таблицами представительства.
Но административное измерение — не то же самое, что социальная интеграция.
Идеально сбалансированная демографическая таблица может описывать глубоко фрагментированное общество.
Ценность различия не является биологической
Существует и более глубокая философская проблема с представлением расового разнообразия как самостоятельной ценности.
Почему само расовое различие должно считаться ценным?
Очевидный ответ не может заключаться в том, что одна раса обладает чем-то, чего нет у другой. Это просто вернуло бы нас к расизму.
Ответ также не может состоять в том, что расы являются фундаментально разными видами людей. Это тоже язык расовой идеологии.
Если всерьёз воспринимать человеческое равенство, тогда расовое различие не может одновременно становиться источником особой моральной или интеллектуальной ценности.
Человек другой расы интересен не из-за своей расы.
Он интересен потому, что он другой человек.
У него может быть другая история. Другая семья. Другой язык. Другое политическое воображение. Другое отношение к прошлому.
А может быть, ничего особенно отличающего его от нас и нет.
Цвет кожи автоматически не делает человека культурно чужим. И он автоматически не наделяет его уникальной точкой зрения.
Предполагать обратное — значит самому впадать в расовый эссенциализм.
Это незаметно предполагает, что физическая внешность несёт интеллектуальный или культурный смысл.
Лучший принцип практически противоположен этому.
Именно раса не является тем местом, где человеческие различия обретают смысл. Напротив, именно здесь нам следует быть особенно осторожными, чтобы не приписывать ей несуществующий смысл.
Постимперская проблема
Современная идеология DEI также отражает определённую историческую привычку, унаследованную от имперского мира.
Империи классифицировали население.
Они делили людей на племена, расы, этнические и административные категории. Они пытались сделать сложные общества понятными для управления посредством категорий, которые можно было подсчитать и администрировать.
Современный институт унаследовал часть этого административного инстинкта.
Разнообразие превращается в нечто, что необходимо статистически представить.
Человеческое различие становится управленческой проблемой.
Но постимперским обществам необходим другой подход.
Главный вопрос теперь заключается не в том, как империя может классифицировать своё население.
Он заключается в том, как исторически различные народы могут сосуществовать после распада имперских иерархий.
Это требует политической зрелости, а не демографического управления.
Это требует способности отличать различие от неравенства.
Люди могут быть разными, не будучи при этом неравными по своей ценности.
Культуры могут различаться, не требуя разделения.
Исторические сообщества могут сохранять себя, не требуя господства.
Бывшие враги могут сосуществовать, не делая вид, что всегда были друзьями.
Это и есть подлинно постимперское понимание разнообразия.
Оно начинается не с вопроса:
Сколько категорий представлено?
А с другого:
Какое количество исторического различия способно вместить политическое общество, не превращая это различие в иерархию или конфликт?
Инклюзивность без стирания различий
Существует и важная опасность с противоположной стороны.
Отказ от расиализированного DEI не должен означать требования культурного единообразия.
Общество не становится сильнее просто потому, что требует от каждого человека стереть всё, что делает его особенным.
Ассимиляция может быть необходима в определённых политических смыслах. Граждане должны иметь общие институты, законы и базовые обязательства. Государство не может функционировать, если каждая группа считает себя политически суверенной.
Но политическое единство не требует исторического или культурного единообразия.
На самом деле способность сохранять общий политический порядок несмотря на различия — одно из величайших достижений цивилизации.
Поэтому целью не должно быть общество, размеченное по цвету кожи.
Но целью не должно быть и общество, состоящее из совершенно одинаковых граждан.
Целью должно быть общество, в котором категории становятся менее важными, чем отношения.
Где сосед важнее демографической категории.
Где гражданин важнее расовой классификации.
Где исторические различия могут сохраняться, не превращаясь в постоянные политические линии фронта.
Разнообразие после DEI
Возможно, современным дебатам необходимо вернуть слово «разнообразие» из-под монополии идеологии, которая всё больше присваивает его себе.
Разнообразие должно означать сосуществование действительно различных человеческих миров.
Различных национальных историй.
Различных языков.
Различных региональных культур.
Различных политических традиций.
Различного опыта истории.
Различных способов интерпретации прошлого.
Ценность разнообразия заключается не в существовании видимых различий между телами.
Она заключается в возможности того, что люди, которые когда-то могли воспринимать друг друга лишь как иностранцев, врагов или политические угрозы, научатся жить в одном мире.
Это гораздо сложнее, чем расовое представительство.
И гораздо ценнее.
Общество не обязательно является разнообразным только потому, что способно демонстрировать множество цветов кожи.
Оно становится по-настоящему разнообразным тогда, когда различие перестаёт автоматически порождать разделение.
Когда соседи могут оставаться разными, не становясь врагами.
Когда бывшие враги могут стать соседями, не забывая, кем они когда-то были.
Когда люди могут наследовать разную историю и всё же строить общее будущее.
Вот разнообразие, которое стоит защищать.
И именно потому, что расовые категории говорят нам так мало о человеческой личности, нам следует с осторожностью относиться к тому, чтобы помещать их в центр нашего политического мышления.
Высшее достижение разнообразного общества заключается не в том, чтобы становиться всё более сознательными в вопросах расы.
Оно заключается в том, чтобы сделать расу всё менее значимой для того, как мы решаем, кто принадлежит к обществу.